ТЕНИ ЗАБЫТЫХ ПРЕДКОВ

13 апреля 1605 года ничто не предвещало беды. Годунов плотно и с аппетитом позавтракал — приближённые даже отметили, что царь был радостнее обычного. После трапезы он поднялся на вышку колокольни «Ивана Великого», чтобы окинуть взглядом Москву: город раскинулся внизу, будто подтверждая — власть ещё в его руках. Но борьба с Лжедмитрием, боярские интриги и тяжёлый голод последних лет давно подтачивали силы царя. Спустившись, Годунов вдруг побледнел, пожаловался на дурноту и острое «колотье» внутри. Тут же послали за лекарями, но помочь они не успели. Состояние царя стремительно ухудшалось: он потерял речь, из носа, рта и ушей пошла кровь. В считанные часы жизнь покинула 52-летнего правителя. Перед смертью, по обычаю того времени, Годунова успели постричь в монахи с именем Боголеп — словно торопились уберечь душу на пороге вечности. Внезапная кончина тут же породила волну слухов. Одни шептали про яд — будто бояре подсыпали сулему, да так ловко. Голландский торговец Исаак Масса позже записал: лекари, видевшие последние минуты царя, склонялись именно к отравлению. Другие верили, что Годунов сам принял яд от отчаяния — страна рушилась, а силы иссякали. Но эта версия малоубедительна: царь слишком любил семью, чтобы бросить её на произвол судьбы. Сегодня большинство историков считают, что причиной стал апоплексический удар — инсульт, вызванный стрессом и подорванным здоровьем. Слишком много ударов судьбы выпало на долю Годунова: два неурожайных года и отсюда страшнейший голод в стране, мятежи, страх перед самозванцем. Его организм просто не выдержал. Но тайна всё равно живёт: слишком уж внезапно оборвалась жизнь царя, и слишком много врагов ждало этой минуты. Потому и поныне спорят — яд или инсульт. ***

Калигула — тот самый случай, когда история звучит как злой гротеск, но все эти сюжеты действительно зафиксированы в трудах античных авторов. И если про Юстина II мы говорили о болезни, которая ломает человека, то Калигула — это история о власти, которая сорвалась с тормозов. Он взошёл на престол в 37 году н. э. в возрасте 24 лет, и первые месяцы правления выглядели многообещающе: амнистии, либеральные жесты, щедрые раздачи. Но спустя примерно восемь месяцев после тяжёлой болезни характер императора резко изменился. Гай Светоний, один из главных наших информаторов, прямо пишет: из правителя Калигула превратился в чудовище. Что особенно врезалось в память современникам? Прежде всего — демонстративное разрушение границ между человеческим и божественным. Калигула требовал поклонения себе как живому богу, устраивал сцены, где он «беседовал» с Юпитером: то шептал божеству на ухо, то подставлял своё, то громко спорил вслух. Для римлян, привыкших к определённой дистанции между властью и сакральным, это было не просто странно — это выглядело как издевательство над самой идеей порядка. А ещё был Инцитат — любимый конь императора. Калигула сделал его гражданином Рима, затем сенатором, а по словам историка Диона Кассия, если бы заговорщики не убили императора, Инцитат вполне мог бы стать консулом. Сегодня эта история кажется чистой сатирой, но в ней есть важный политический смысл: так Калигула показывал, что сенат для него — не опора власти, а декорация, которую можно заменить хоть конём. При этом «безумие» Калигулы сопровождалось вполне реальной жестокостью. Он казнил сенаторов без внятных причин, устраивал пытки ради забавы, превращал суд в спектакль, где приговор был известен заранее. Власть перестала быть инструментом управления — она стала инструментом унижения. В итоге против Калигулы созрел заговор, и в 41 году, в возрасте всего 28 лет, его убили. Его правление длилось меньше четырёх лет, но осталось в памяти как символ того, что бывает, когда у человека с нестабильной психикой оказывается абсолютная власть. ***

В Средние века в Европе общество отчаянно искало способы обуздать «излишне говорливых» женщин — и одним из самых мрачных инструментов стал так называемый «намордник» (или «маска позора»), превращавший женскую речь в повод для публичного унижения. Это не метафора: речь о реальных железных конструкциях, которые надевали на голову, часто снабжая металлическим язычком, вдавливавшимся в язык и мешавшим говорить. Такие маски были частью арсенала городских властей и судов, желавших не столько наказать, сколько выставить «виновную» на всеобщее осмеяние. В Англии подобные наказания фиксировались уже в XVI веке. В архивах Манчестера сохранились записи о применении «масок позора» к женщинам, обвинённым в «сварливости» и «распространении слухов». В 1567 году в Нортгемптоне перед толпой надели железную маску на горожанку Марту Уилтон: её сочли виновной в том, что она «раздувала ссоры между соседями и порочила доброе имя уважаемых людей». Процедура сопровождалась проходом по рыночной площади под улюлюканье толпы — это и было главным элементом наказания: не столько физическая боль, сколько социальный позор. В германских землях практика приобрела едва ли не официальный статус. В Нюрнберге в конце XVI века городские статуты прямо предусматривали «ношение маски позора» для женщин, уличённых в клевете и «бесстыдной болтовне». Известен случай 1591 года, когда в Аугсбурге местную жительницу Катарину Фрай обернули в позорную накидку, а поверх надели маску с шипами внутри — её обвинили в том, что она «опорочила честное имя вдовы бургомистра». Современники описывали такие сцены как «назидательные зрелища», призванные удержать других женщин от «пустых и злых речей». Даже в Шотландии, где «маски позора» называли «scold’s bridle», наказание было не просто городской причудой, а частью правовой культуры. В Эдинбурге в 1653 году в реестре магистрата зафиксировали случай с Агнес Митчелл: её приговорили к ношению маски и трёхдневному стоянию у позорного столба за «непрерывные оскорбления соседей и подстрекательство к ссорам». Один из современников, городской писарь, записал в дневнике: «Язык её был острее ножа, и потому город счёл справедливым притупить его железом». Что интересно: за этими историями стояла не просто борьба с «болтовнёй», а попытка контролировать женскую публичную речь как угрозу социальному порядку. Наказание редко касалось мужчин. Маски сохранялись в арсенале наказаний вплоть до начала XVIII века: в некоторых английских и немецких городах их ещё использовали в 1720-х годах, пока растущее влияние идей Просвещения и критика публичного унижения не сделали подобные практики всё более неприемлемыми. ***

Знакомьтесь, этого милого джентльмена с «вавилоном» на голове зовут Рату Унрэ Унрэ. Вождь одного из фиджийских племён, который попал в книгу рекордов Гиннесса как самый прожорливый людоед. По словам этого самого Унрэ Унрэ, он самолично укокошил и сожрал почти тысячу таких же милых джентльменов. Честно говоря, непонятно, как представители «Гиннесса» могли поверить этому «боклажану» на слово, но дело даже не в этом. Уже после смерти вождя сын Унрэ Унрэ по секрету поведал, что его благоверный папенька ел трупы целиком, оставлял только головы. Понятное дело, за раз съесть человека он был не в состоянии, поэтому оставлял его до следующей трапезы. Для понимания хочу напомнить, что племена, которые «цивилизованные» европейцы, а по сути такие же упыри, как и этот Унрэ, называли каннибалами, никогда не ели людей целиком. Это было ритуальное поедание. Скажу так, наверное, неправильное сравнение, но тем не менее: как Кагор, якобы кровь Христова, используется в церкви, то есть пригубляется, так и эти «пригубляли» трупы врагов, но не сжирали их полностью. А этот жрал всех подчистую. Так что: это вам не это...

В средневековой Европе XIV века одним из способов установить вину человека было испытание водой — часть так называемого «Божьего суда». Процедура выглядела до смешного просто и до ужаса жестоко. Подозреваемого — допустим, в браконьерстве или воровстве — раздевали, связывали по рукам и ногам и бросали в реку. Дальше оставалось только наблюдать и ждать, как поведет себя тело: тонет или всплывает. Самое поразительное — трактовка результатов шла наперекор здравому смыслу и законам физики. Если человек шёл ко дну — его объявляли невиновным. Мол, чистая душа не вызвала отторжения у «чистой стихии», а Бог принял её к себе. Но если несчастный всплывал на поверхность — всё, приговор однозначен: виновен! Считалось, что вода «отвергает» грешника, не желает его принимать, и это служит неопровержимым доказательством вины. Логика у такого суда была своеобразная: раз сам Господь через природу показывает, кто прав, а кто виноват, то и спорить не о чем. Правда, у обвиняемого почти не оставалось шансов доказать свою невиновность и при этом остаться в живых: утонул — «оправдан посмертно», выжил — значит, на плаху.

Когда мы слышим «безумие на троне», в голове сразу мелькают яркие сцены: крики, метания, нелепые приказы. В случае с византийским императором Юстином II всё это было не метафорой, а реальностью, зафиксированной современниками. Юстин взошёл на престол в 565 году, племянник великого Юстиниана I, которому предстояло удержать огромную, но уже порядком потрёпанную империю. Первые годы он пытался действовать решительно: сокращал траты, налаживал дипломатию, сдерживал аппетиты двора. Но перелом случился в 573 году, когда Византия потеряла крепость Дара — главный восточный оплот против Сасанидской державы. Это поражение стало для Юстина не просто военной неудачей, а личной катастрофой, после которой, по словам очевидцев, он «лишился рассудка». Самое яркое свидетельство оставил епископ Иоанн Эфесский: «...император впадал в приступы неконтролируемого возбуждения — кричал, подражал голосам животных (лаял, мычал, мяукал), рвал на себе одежду, пытался выпрыгнуть из окна. Двоих слуг он искусал так сильно, что те серьёзно заболели». По Константинополю тут же поползли слухи один страшнее другого — вплоть до того, что монарх «съел своих слуг». После вспышек ярости Юстин проваливался в глубокую депрессию: отказывался от еды, не разговаривал, лежал, отвернувшись к стене. Его преследовала мысль, что Бог проклял его за грехи. Историки и специалисты по ретроспективной диагностике видят здесь картину, похожую либо на биполярное аффективное расстройство с психотическими эпизодами, либо на прогрессирующую деменцию. К концу правления Юстин уже не мог управлять империей. Чтобы не допустить коллапса, он при жизни назначил соправителем и преемником Тиберия Константина — и этот шаг фактически спас Византию от хаоса. ***

Он родился в октябре 1552 года, а погиб в июне 1553‑го, не дожив и до восьми месяцев. По распространённой версии, трагедия случилась во время поездки царской семьи на богомолье — в Кирилло-Белозерский монастырь. Но так ли это? Смерть первенца Ивана Грозного и Анастасии Романовны, царевича Дмитрия, с самого начала была окутана слухами. В «Московском летописце» сдержанно сказано: «В том же году в месяце июне не стало царевича Дмитрия в объезде Кирилловском, умер назад едучи к Москве». Летопись фиксирует факт, но не объясняет его. А нам бы хотелось понять: был ли это несчастный случай или за гибелью младенца стояла чья‑то злая воля? Князь Андрей Курбский в «Истории о великом князе Московском» добавляет красок и тревожных деталей. Он рассказывает, что Максим Грек будто бы отговаривал царя брать в путь новорождённого: дальняя дорога, холод, сырость — всё это опасно для младенца. По словам Курбского, пророчество старца сбылось: царевич умер в плавании по Шексне. В этой версии трагедия выглядит почти предопределённой, а поездка — роковой ошибкой. Но есть и куда более драматичная картина: шаткие сходни, обрушившиеся при спуске с судна на берег. Нянька, державшая младенца, вместе с сопровождавшими боярами оказалась в воде. Взрослые выплыли, а крохотный царевич — нет. Именно эта сцена с утоплением закрепилась в народной памяти и в поздней историографии как самая наглядная. Правда, не все источники говорят об утоплении. В ряде записей акцент сделан на болезни: ребёнок простудился в дороге, ослаб и вскоре скончался. А голландец Исаак Масса, писавший в XVII веке, и вовсе приводит почти невероятную версию — будто царь сам взял младенца у няньки и уронил в воду. Однако историки относятся к этому рассказу скептически: слишком уж он похож на легенду, созданную, чтобы усилить мрачный образ царя. К тому же в самих свидетельствах немало противоречий. Одни источники утверждают, что трагедия произошла на пути к монастырю, другие — на обратном. Где‑то говорится, что тело так и не нашли, где‑то — что царевича похоронили в Архангельском соборе, в ногах деда, Василия III. Так была ли это диверсия, несчастный случай или просто беда, неизбежная в суровых условиях далёкого путешествия? Чёткого ответа нет. Источники дают лишь фрагменты мозаики, и каждый из них окрашен личными взглядами, политическими страстями и временем, когда был написан. Поэтому загадка гибели царевича Дмитрия остаётся одной из самых горьких и неразрешённых страниц русской истории. ***

Когда читаешь про Салтычиху, поначалу и правда кажется — ну, ещё одна жестокая барыня, сколько их тогда было, а сколько ещё будет. А потом цепляешься за детали, и мороз по коже. В юности Дарья Иванова слыла красавицей и благонравной барышней из знатного рода. Вышла замуж за Глеба Салтыкова, родила двоих сыновей, вела жизнь, приличествующую московской дворянке. Никто не видел в ней чудовища — скорее, образцовую представительницу своего круга. Перелом случился после смерти мужа: в 26 лет она осталась вдовой, но при этом — одной из богатейших помещиц страны с тысячами крепостных. Именно с этого времени в её имениях начали твориться страшные вещи. Поначалу вспышки ярости были редкими, но быстро стали обыденностью: малейшая провинность — неровно вымытый пол, скомканное полотенце — служила поводом для побоев. Со временем жестокость обрела изощрённость: Салтыкова обливала людей кипятком, прижигала щипцами, заставляла стоять голыми на морозе, морила голодом. Чаще всего страдали молодые женщины и девушки — особенно те, кто готовился к свадьбе. По свидетельствам, Салтыкова будто бы мстила им за чужую, недоступную ей радость. Историки спорят о причинах такой метаморфозы. Часть исследователей видят здесь психическое расстройство, обострившееся на фоне утраты и одиночества. Другие подчёркивают роль безнаказанности. Крестьяне годами пытались жаловаться, но жалобы возвращались к тем, на кого жаловались. У Салтыковой были деньги, связи, а главное — закон был на стороне помещиков. Прорыв случился чудом: жалоба двух крепостных Ермолая Ильина и Савелия Мартынова попала на стол к Екатерине II. Шесть лет шло следствие. Допрашивали сотни людей. Показания складывались в жуткую мозаику. Официально доказали её причастность к 38 смертям. Но сколько было тех, кого искалечили, кто умер позже от ран или просто сгинул без следа. В приговоре 1768 года подчёркивалось, что её преступления «противны человечеству и вере христианской». Екатерина II лишила Салтычиху дворянского достоинства, приказала выставить у позорного столба с табличкой «Мучительница и душегубица», а затем заточить в Ивановский монастырь, где та провела остаток дней и умерла в 1801 году. Так из «милой и скромной» барышни, каковой её знали в свете, Дарья Салтыкова превратилась в одно из самых мрачных олицетворений жестокости эпохи крепостничества.

Париж 1630-х: узкие улочки, запах конского навоза, пота и пороха, звон шпор на брусчатке. В этой суете вполне могли столкнуться лбами те самые парни, чьи имена потом прогремят на весь мир — правда, не как легендарная четвёрка, а как обычные гасконские дворяне, пробивающие себе дорогу в столице. Шарль Ожье де Бац де Кастельмор (будущий д’Артаньян) родился в 1611 году. В Париж он приехал в начале 1630-х — дерзкий, бедный и упрямый. Его путь лежал прямиком к капитану мушкетёров де Тревилю: тот охотно брал в роту земляков, и Шарль этим воспользовался. Рядом с ним вполне мог оказаться Арман де Силлег д’Атос д’Отвьель (1615–1643) — тот самый молчаливый и гордый Атос. Он приходился де Тревилю родственником, так что в роте оказался почти по семейному знакомству. Но жизнь у него вышла короткой: в 1643 году хроники сухо фиксируют его гибель — вероятнее всего, на дуэли. В те годы шпага решала споры быстрее суда. Исаак де Порто (1617–1712), прототип Портоса, служил чуть позже и дольше всех. Он начинал в гвардии, потом перешёл к мушкетёрам, а после отставки дожил до невероятных по тем временам 95 лет. Анри д’Арамиц, прообраз Арамиса, недолго задержался в строю. Он тоже был из круга де Тревиля, но быстро оставил службу, вернулся домой и, по документам, принял духовный сан. Умер он примерно в 1674 году — тихо, без громких финалов. Могли ли они пересекаться? Ещё как. Рота мушкетёров была невелика, все друг друга знали, а землячество в Париже ценилось на вес золота. В казармах, на учениях, в тавернах они наверняка сталкивались, перекидывались парой фраз, спорили о чести и жалованье. Но никаких хроник о совместных авантюрах нет: ни про подвески королевы, ни про драки с гвардейцами кардинала. Это уже Дюма сшил из их судеб одну яркую историю, добавив перца и романтики. И всё же в том, что эти люди ходили по одним улицам и служили под одним знаменем, сомневаться не приходится. ***

«Граждане! Спокойно, это налет!» — фраза, от которой в 1922 году бледнели нэпманы Петрограда. За этими словами всегда стоял он — Лёнька Пантелеев, он же Леонид Пантёлкин. Бывший чекист, бывший красноармеец... Впрочем, всё по порядку. Он родился в 1902 году в Тихвине Новгородской губернии, а повзрослев, получил профессию печатника-наборщика. В 1919-м 17-летний Пантелеев добровольцем ушёл в Красную армию, воевал против Юденича и дослужился до командира пулемётного взвода. После дембеля в 1921-м поступил на службу в ЧК — сначала следователем, затем агентом-контролёром в Пскове. Но уже в январе 1922-го его уволили «по сокращению штатов». Весной 1922-го Пантелеев сколотил банду. В неё вошли: его бывший сослуживец по ЧК Леонид Басс, бывший комиссар Варшулевич, член РКП(б) Гавриков и уголовники Александр Рейнтоп («Сашка-пан») и Михаил Лисенков («Мишка-Корявый»). Банда действовала нагло и изобретательно. 4 марта 1922 года они ограбили богатого меховщика, а через пять дней — квартиру доктора Грихлеса. Лёнька и его люди то наряжались матросами, то притворялись чекистами. «Граждане, это налёт!» — звучало в домах, а следом шли приказы сдать ценности. По городу ползли слухи, будто Пантелеев тратит добычу на бедных, но это были лишь легенды. 4 сентября 1922 года Пантелеева схватили после перестрелки в обувном магазине «Кожтреста». В ходе стычки погиб начальник 3-го отделения Петроградской милиции Павел Барзай, который полгода охотился за бандитом. 10 ноября суд приговорил Лёньку к смертной казни. Но ночью 11 ноября он сбежал из «Крестов», подкупив надзирателя Ивана Кондратьева значительной суммой в золоте. После побега преступления только участились: 20 уличных грабежей, 15 налётов с применением оружия и 10 убийств за считанные месяцы. Свои «успехи» банда отмечала в ресторанах — однажды в «Дононе» из‑за конфликта со швейцаром Пантелеева и Гаврикова задержали, но не опознали. Лёнька сбежал, а его подельника взяли. Финал наступил 13 февраля 1923 года. Пантелеев и Лисенков пришли «отдохнуть» к проститутке Мицкевич на Можайской улице. Там их уже ждала засада. Чекист Иван Бусько выстрелил в упор — Лёнька упал замертво. Лисенкова ранили в шею, а позже поймали и Рейнтопа. Чтобы развеять слухи о неуловимости Пантелеева, его тело выставили в морге Обуховской больницы. Посмотреть на него пришли тысячи петроградцев. Так закончилась история одного из самых дерзких преступников эпохи НЭПа, оставившего след в криминальной летописи 1920-х. ***

Ранним утром 22 июня 1941 года Брестская крепость приняла на себя первый удар врага. Под огнём артиллерии, в дыму и руинах её защитники держались изо всех сил. Через несколько дней, когда стало ясно, что без единого командования дальше не выстоять, родился Приказ № 1 — рукописный документ, написанный в подвале под обстрелами. В нём чётко и жёстко говорилось: «Создавшаяся обстановка в крепости требует создания единого руководства и организованного боевого действия для дальнейшей борьбы с противником...». Командиры решили объединить разрозненные группы в сводную боевую группу. Командиром назначили капитана И. Н. Зубачёва, заместителем — полкового комиссара Е. М. Фомина. Среди подписавших был и лейтенант Анатолий Виноградов. Приказ писали карандашом при свете чадящей коптилки. Позже, в 1951 году, его фрагменты нашли в полевой сумке среди завалов у Брестских ворот — это единственный рукописный документ об обороне центральной части крепости. По решению штаба был организован прорыв. Лейтенант Виноградов возглавил одну из групп. Бойцы форсировали Мухавец, прорвались за внешние валы, отбили несколько атак, но немцы подтянули танки и мотопехоту. Силы были неравны. Виноградов был тяжело ранен и попал в плен. Он прошёл лагеря, участвовал в подпольной работе и в марте 1945 года бежал. После войны жил в Вологде, работал кузнецом. Судьба других подписантов оказалась трагичнее. Полковой комиссар Фомин, один из вдохновителей приказа, погиб почти сразу после его подписания — его выдали предатели, и он был расстрелян у крепостных стен. Капитан Зубачёв также попал в плен, пережил ужасы концлагерей и умер в неволе в 1944 году. Этот обрывок бумаги, исписанный дрожащей рукой в дыму войны, стал символом стойкости. В нём — не просто распоряжения, а воля тех, кто решил стоять до конца. Приказ № 1 напоминал: даже в аду есть место порядку, дисциплине и надежде.

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С фашистской силой тёмною, С проклятою ордой! Пусть ярость благородная Вскипает, как волна, — Идёт война народная, Священная война!

«Однажды ночью на железнодорожной дороге нос к носу столкнулись две разведгруппы, наша и немецкая. Ну, бойцы все опытные, не впервой, ну и метнулись в сторону. Попадали. Мы с одной стороны насыпи, немцы с другой. Лежим, притаились, думаем: „Что дальше?“ И тут слышим, с немецкой стороны в нашу встревоженно доносится приглушённый крик: „Ганс! Ганс!“ Мы переглянулись и вдруг видим, что среди нас, забившись, сидит испуганный толстяк немец. Он, когда мы столкнулись, так растерялся, что начал метаться из стороны в сторону, а потом с перепугу бросился к нам. Смотрит на нас, от страха дрожит. А мы и сами не знаем, что с ним делать. С той стороны крики всё тревожнее: „Ганс! Ганс!“. Ну, наш командир решил перекинуть немца на их сторону. Взяли мы бедолагу за руки, за ноги, раскачали его и кинули к своим. А тот так перепугался, что, пока летел, громко бзднул от страха. Полная тишина — и тут мы не выдержали. Обе стороны разразились нервным смехом. Когда успокоились, посмотрели друг на друга через дорогу и молча разошлись каждый своим путём — никто не стал стрелять. И так всё понятно всем. Война всё-таки». Юрий Владимирович Никулин. ***

В декабре 1610 года в охваченной Смутой Калуге родился мальчик — Иван Дмитриевич, вошедший в историю как «Ворёнок». Сын Марины Мнишек и, по распространённой версии, Лжедмитрия II, он с первых дней жизни стал разменной монетой в жестокой борьбе за русский престол. Ещё младенцем его провозгласили царевичем, а сторонники самозванцев видели в нём законного наследника. Три года его судьба висела на волоске: он скитался с матерью и её любовником, атаманом Иваном Заруцким, становился знаменем для одних и угрозой для других. В 1613 году Земский собор избрал царём Михаила Романова — и притязания «Маринкина сына» стали прямой опасностью для новой династии. Летом 1614 года Марину Мнишек, Заруцкого и трёхлетнего Ивана схватили под Астраханью и привезли в Москву. Приговор для ребёнка был страшен и неизбежен: по решению властей его публично повесили около Серпуховских ворот. По свидетельствам современников, петля не затянулась сразу — мальчик долго мучился, медленно умирая от удушья. В официальном сообщении полякам 24 декабря 1614 года сухо значилось: «Ивашка за свои злые дела и Маринкин сын казнён». Так трагически оборвалась жизнь мальчика, который не успел осознать ни своего имени, ни притязаний, ни судьбы. Его гибель стала жестоким символом завершения Смутного времени и утверждения новой династии, которая началась с казни ребёнка. Казнью детей через 300 лет она же и завершится. ***

Палермо, 2 июня 1743 года. Постоянные покупательницы суконной лавки сеньора Бальсамо толпились возле закрытой двери. "Что случилось? " - недоумевали одни. "Может быть, приболел" - строили догадки другие. "А может, того" - предположила сеньора Летиция, поглядела на небо и перекрестилась. Толпа увеличивалась. Все очень бойко обсуждали закрытую лавку, доказывая свою версию произошедшего. За углом подрались два гробовщика, поспорив, кто из них лучше знал сеньора Бальсамо. Ситуация накалялась. Вдруг какой-то мальчишка, пробегая мимо толпы, закричал на всю улицу: "У сеньора Бальсамо сын родился! У сеньора Бальсамо сын родился!" Интрига умерла. Толпа недовольно начала расходиться. Два сеньора гробовщика, только что с упоением бившие друг друга, сообразив, что клиент не состоялся, потирая носы, пошли мириться в ближайший кабак. Знала бы сеньора Бальсамо, какого пройдоху она родила в этот день. Сам новорождённый, уже будучи графом, великим магом и чародеем, а по-сути, обыкновенным жуликом, хвастался: что ещё будучи во чреве, в его голове роилось множество идей. Поэтому, когда решил выйти, то: "Вышел быстро и матери страданий не принёс". Принёс ли он страдание при рождении, нам неизвестно, но то, что в детстве изводил родителей - это точно. Непоседливого и абсолютно несклонного к учёбе ребёнка интересовали не буквы и цифры, а магия, фокусы и чревовещание. Последним он очень часто пользовался, устраивая представления соседским пацанам, за что требовал деньги. Поэтому иногда ходил с "фонарём" под глазом - подарком от старших братьев, его зрителей. И с распухшим левым ухом, держа за которое его частенько приводил домой сеньор Бальсамо. За несколько лет учёбы в школе юный чревовещатель так всех достал, что когда Джузеппе исполнилось 13 лет, родителям посоветовали подыскать другое учебное заведение. Таким местом стал монастырь Святого Бенедикта, где розгами перевоспитывали нерадивых учеников. Но и здесь будущий маг и чародей не проявил особого рвения к учёбе. Зато с большим удовольствием проводил время в местной аптеке. Джузеппе любил смешивать различные целебные порошки. Научился делать мази и крема. Видя явный талант, монастырский аптекарь взял мальчишку под свою опеку. Но и тут вышла промашка. Однажды Джузеппе вызвал к себе сам аббат. Настоятель стоял в окружении нескольких женщин. Когда дамы увидели юного аптекаря, замахали руками, стали кричать, перебивая друг друга: "Это он!Маленький негодяй! Верни деньги". Оказалось, что Джузеппе, пользуясь доверием аптекаря, в тихаря изготовлял "чудные" мази и крема против старения и продавал их наивным дамочкам бальзаковского возраста. Конечно, после такого скандала молодого Бальсамо попросили на выход. Вернувшись в Палермо, Бальсамо продолжил изготовление "чудодейственных" кремов и даже неплохо на этом заработал. Но всё же это было не то. Хотелось много и сразу. В одно прекрасное солнечное утро к конторе ростовщика и ювелира дона Морано подъехал экипаж. Из него вышел хорошо одетый молодой человек. Более двух часов он провёл в кабинете владельца данного заведения, а когда вышел, на его лице играла загадочная улыбка. Молодым человеком был наш герой, который, представившись генуэзским негоциантом, предложил Морано войти в долю. Он показал "старинную" карту, на которой якобы обозначена гора, в пещере которой находятся россыпи алмазов. Однако есть одно - но. Вход в пещеру охраняет некий горный дух, который за вход требует большую плату золотом. Часть суммы имеется, а вот вторую половину предлагалось внести Морано. Как во весь этот бред мог поверить старый еврей-ростовщик, одному Богу известно. Через несколько дней Бальсамо, Морано и двое его помощников выдвинулись к точке, обозначенной на карте. Вечером следующего дня кладоискатели стояли перед пещерой. Перед входом камнями был выложен круг. Первым заговорил Бальсамо: "Сюда. Сюда надо положить золото" - указал он на каменный круг. Уложив мешки с драгоценным металлом в центр и оставив помощников приглядывать за золотом, негоциант и ростовщик вошли в пещеру. Когда Морано очнулся, у него жутко болела голова. Он с трудом поднялся и, ориентируясь на свет, вышел из пещеры. Не Бальсамо, ни золотой доли ростовщика не было. Мешок, что оставил аферист, был наполнен камнями и медной монетой. Морано хотел было отыграться на своих помощниках, но, увидев две пары ног, торчащих из ближайшего кустарника, всё понял и взвыл словно раненый зверь. "Медведь" - подумал Бальсамо и увеличил скорость. Когда Морано добрался до города, чтобы оповестить власти о случившемся, Джузеппе был на полпути в Мессину, где проживала его тётка Винченца Калиостро. После смерти которой и позаимствовал более благозвучную фамилию, а заодно присвоил себе и графский титул. ***

Царицын, 7 августа 1668 года. Облизав ложку, воевода смачно рыгнул, стряхнул с окладистой бороды остатки каши и снова рыгнул. Только после этого он взглянул на вошедшего. «Ну чего тебе?» — спросил воевода. Начальник стрелецкой стражи зычным голосом доложил: «За воротами стоит какой-то оборванец и требует встречи с тобой, боярин». Воевода усмехнулся: «Ну раз требует, зови». В трапезную, где ещё несколько минут назад завтракал воевода, вошло человекообразное существо, одетое в драный кафтан на голое тело и в полуистлевшие шаровары. Обувки у существа не было. Сквозь седое месиво взъерошенных волос виднелись два тёмных уголька глаз и крючковатый нос. В помещении стал распространяться неприятный запах. Воевода поморщился, хотел было ещё раз рыгнуть, но передумал. Взглянул строгим взором на пришельца, пытаясь обнаружить в копне волос глаза. «Нууу, — промычал воевода. — Кто таков?». Незнакомец посмотрел по сторонам, принюхался, жадно сглотнув слюни, и заговорил. Оказалось, что оборванца зовут Андреем, а фамилия его Дербышев. Служил Андрей конным стрельцом. Зимой 1666 года его и его товарищей отправили сопроводить гонца до крепостцы Чёрный Яр, где эстафету приняли казаки, которые и продолжили сопровождение. На обратном пути стрельцы остановились у степного озера Белое. Развели костёр, начали кашеварить. Как раз в этот момент, бесшумно подобравшись, и напали на стрельцов ногаи. Несколько человек были убиты сразу, а остальные, в том числе и наш герой, захвачены в плен. После боя всех пленных распределили между отличившимися степняками и погнали по разным стойбищам. Дальнейшую судьбу своих товарищей Андрей не знал, а сам он оказался в Азове, где и был продан турецкому купцу Сандалу Асану. Полгода бывший стрелец жил в Константинополе на положении раба, прислуживая хозяину. Когда купец в очередной раз отправился по торговым делам в Азов, то взял с собой и Андрея. Застигнутые непогодой торговые галеры зашли в порт города Теф. Пока хозяин занимался своими делами, Дербышев слонялся по городу в надежде бежать на каком-нибудь судне. Так за несколько недель, пока галера Сандала стояла в порту, Андрей смог познакомиться с такими же русскими невольниками, как и он сам. Сколотив таким образом команду из нескольких десятков человек и договорившись в условленном месте, невольники бегут на одном из стругов, при этом устранив и выбросив за борт охрану. Целую неделю они шли по Азовскому морю вдоль берега, надеясь, что вот-вот они увидят устье Дона. Но судьба-злодейка была неблагосклонна к беглецам. На восьмой день, когда до цели оставалось совсем немного, они нарвались на флотилию запорожцев. Оказалось, что казаки служат крымскому хану. Вступать в бой было бесполезно. Численный перевес был на стороне черкас. И опять плен. И опять яма, голод и холод. На этот раз Дербышев со товарищи оказался в крепости Тамань. Через несколько недель его вывели из казематов, и Андрей не поверил своим глазам. Перед ним стоял Сандал с ехидной улыбкой на лице. Пленника доставили на галеру, где купец читал Андрею лекцию о вреде побега, а слуги Сандала в это время избивали Дербышева. Закованного в железо узника купец доставил в Азов, обещая, что по завершении торговых дел они вернутся в Константинополь и лекции продолжатся, а возможно, он его и вовсе продаст. Дербышев понял, что ничего хорошего ждать ему нечего. В одну из ночей он сбил оковы. Обманным путём подозвал охранника и свернул ему шею. И снова голод, холод и неизвестность впереди. Три месяца бывший стрелец шёл по бескрайней степи. Неоднократно видел конные разъезды кочевников. Но кто это был — ногаи или союзные калмыки, Дербышев не знал. А рисковать попусту не хотел. Питался Андрей чем придётся. Змеи, суслики, коренья — всё шло в пищу. «Так вот я, боярин, и добрался до Царицына, и стою весь перед тобой», — завершил повествование Дербышев. Через месяц Дербышева в сопровождении стрельцов отправили в Москву. В Стрелецком приказе Андрею вновь пришлось рассказывать о двух последних годах своей жизни. За побег, терпение и ценные сведенья бывший стрелец был вознаграждён четырьмя рублями и отрезом ткани. А лично от царя получил пожизненный пенсион — шесть денег в месяц. ***

В 1859 году мир стоял на пороге грандиозного конфликта — не из-за территориальных амбиций великих держав, не из-за экономических разногласий и даже не из-за дипломатических промахов. Причина была куда весомее (и хрюкастее): всё началось с обыкновенной свиньи, которая своей неуёмной любовью к чужим огородам едва не развязала войну между США и Великобританией. На живописных островах Сан-Хуан, что уютно расположились на границе современных США и Канады, мирно сосуществовали американские поселенцы и британцы, действовавшие от лица Компании Гудзонова залива. Границы были прописаны так расплывчато, что обе стороны считали острова своими — и это никого особо не волновало, пока на сцене не появился главный виновник истории: чёрный кабан ирландца Чарльза Гриффина. Этот хряк обладал поистине бандитскими замашками — он регулярно наведывался в огород американского фермера Лимана Катлара, чтобы сожрать очередную порцию свежих овощей. Гриффин за питомцем особо не следил, а кабанчик, почувствовав вседозволенность, превратил чужой огород в личный шведский стол. Терпение Катлара лопнуло, и фермер, недолго думая, взял ружьё и поставил жирную точку в этой истории. Гриффин, узнав о печальной судьбе своего подопечного, возмутился и потребовал компенсации. Катлар же был непреклонен: «Свинья сама виновата — нечего было лазить по чужим огородам!» Спор двух соседей быстро вышел за рамки бытового конфликта. Британские власти пригрозили арестовать Катлара, а американцы решили фермера защитить. И закрутилось! Американцы высадили на острове отряд из 66 солдат. Британцы, не желая отставать, отправили три военных корабля с приказом при необходимости высадить десант. Вскоре на острове собралось около 460 американских солдат и почти 2000 моряков на пяти британских кораблях. И вот грозные британские суда на горизонте, американцы на острове роют окопы, пушки заряжены… Но стреляют пока только холостыми. К счастью, командиры с обеих сторон оказались людьми со здравым смыслом. Они быстро договорились: «Мы не стреляем — вы не стреляете». И началось самое интересное. Вместо боевых действий солдаты занялись куда более увлекательными делами: британцы угощают американцев виски, американцы приглашают британцев на барбекю с шутками про свинину на углях. Газеты, узнав о происходящем, окрестили конфликт «войной из-за свиньи» — название прижилось моментально. Лондон и Вашингтон, поняв, что воевать из-за хрюкана глупо, сели за стол переговоров. Управление островами временно передали нейтральной стороне, а позже вопрос окончательно урегулировали через международный арбитраж: в 1872 году острова Сан-Хуан стали частью США. ***

Вы спросите, а кто этот милый джентльмен с бандитской рожей? А это прототип того самого Мясника Билла в фильме «Банды Нью-Йорка». Уильям Пул (1821–1855), известный как Билл Мясник, — знаменитый кулачный боец и лидер преступной группировки в Нью-Йорке XIX века. Этот тип прославился жестоким стилем боёв голыми кулаками. Пул основал уличную банду, позже ставшую частью группировки Bowery Boys, которая противостояла ирландским бандам вроде «Мёртвых кроликов». Был связан с политическим движением «Ничего не знаю», выступавшим против иммиграции. Пул владел семейной мясной лавкой на Вашингтон‑Маркет, затем открыл питейный салон «Банковская биржа». В 1854 году победил в бою Джона Моррисси — лидера враждебной группировки, что привело к мести со стороны последнего. 25 февраля 1855 года на Пула напали, он получил ранения и умер 8 марта 1855 года. ***

Майер Амшель Ротшильд (1744–1812) — основатель легендарной финансовой династии, прошедший путь от скромного менялы в еврейском гетто Франкфурта до статуса влиятельного банкира Европы. Сын владельца меняльной лавки, после смерти родителей в 1760 году он унаследовал дело и начал карьеру с ростовщичества и торговли старинными монетами и медалями. Ключевым этапом стало знакомство с Вильгельмом, наследным принцем Гессен-Касселя (позже ландграфом), страстным нумизматом. Благодаря глубокому знанию монет Майер привлёк его внимание — по одной из версий, даже подарил князю тематическую коллекцию. В 1764 году Ротшильд начал поставлять монеты и золото княжескому дому, а спустя пять лет стал личным банкиром и придворным поставщиком (гоф-фактором) Вильгельма. В этой роли он умело управлял финансами князя, находил схемы для увеличения доходов и минимизации рисков. Например, использовал операции с наёмниками Гессена: перенаправлял полученные за них деньги, закупал в Англии дешёвые товары, продавал их в Европе с прибылью и возвращал средства клиенту, оставляя прибыль себе. Также проявлял гибкость в валютных операциях, зарабатывая на разнице курсов. К 1812 году состояние Ротшильда, по оценкам, превышало активы национального банка Франции и составляло не менее 800 тысяч талеров. Но, самое главное, этот бывший мелкий ростовщик, заложил основы международной банковской сети: пятеро его сыновей позже открыли банки в крупнейших европейских столицах (Франкфурт, Лондон, Париж, Вена, Неаполь), создав первую транснациональную финансовую империю. ***

Вопрос о внешности Клеопатры VII до сих пор остаётся предметом дискуссий, так как достоверных изображений, точно передающих её физический облик без идеализации, не сохранилось. Современные представления о её красоте часто формируются под влиянием кинематографа и художественной традиции, где её изображают как эталон привлекательности. Однако исторические источники дают более сложную картину. Монеты с профилем Клеопатры показывают женщину с волнистыми волосами, крупными глазами, выступающим подбородком и носом с горбинкой — наследственными чертами династии Птолемеев. Рост царицы оценивается примерно в 152 сантиметра, а телосложение — как плотное или даже полноватое. Некоторые исследователи предполагают, что у неё были тонкие губы и далеко неидеальные зубы. Письменные свидетельства также неоднозначны. Историк Плутарх акцентировал внимание не на физической красоте, а на обаянии и умении вести беседу: «Красота этой женщины была не тою, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимою прелестью, и потому её облик, сочетавшийся с редкою убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, накрепко врезался в душу». Историк Кассий Дион, хотя и называл Клеопатру «женщиной выдающейся красоты», больше подчёркивал её чарующий голос и ум. Публицист и чиновник Аврелий Виктор в своём сочинении «О знаменитых мужах» писал: «...она была так развратна, что часто проституировала, и обладала таким обоянием, что многие мужчины своей смертью платили за обладание ею в течение одной ночи». Конечно, все эти описания создавались значительно позже её жизни, но акцент всех этих почтенных господ очевиден. Таким образом, в итоге мы имеем следующее: однозначно утверждать, что Клеопатра обладала неземной красотой, мы не можем. Зато внутренней привлекательностью, умом и обаянием она точно обладала.