Кирилл Астафьев

Якутск. Июнь. Полночь, а за окном светло, как в шесть вечера.

Солнце здесь летом почти не уходит. Опускается к горизонту, задевает его и снова тянется вверх, и ночь получается не тёмной, а серо-золотой, разбавленной. Я приехал снимать этот свет и первые двое суток просто не мог заснуть, потому что тело не верило часам. В два ночи хочется идти на Лену, потому что там сейчас самая фактура.

Долго объяснять, зачем ехать в город, который известен минус шестьюдесятью. Летом всё наоборот.

Добраться сюда можно только самолётом, шесть с лишним часов от Москвы, и в этом есть честность. К такому свету не подъезжают на поезде. К нему летят полночи и выходят из самолёта в утро, которого по всем ощущениям ещё не должно быть.

Днём тут бывает за тридцать. Настоящая жара, пыльная, с маревом над асфальтом, и в это верится ещё меньше, чем в мороз. Якутск стоит на вечной мерзлоте, весь, целиком, единственный такой большой город в мире. Дома здесь подняты на сваи, чтобы тепло от жилья не растопило землю под фундаментом, и когда идёшь между ними, видишь этот зазор, пустоту в полметра под каждым зданием. Город будто привстал на цыпочки над собственной землёй.

Мерзлота.

Есть место под Якутском, на горе Чочур-Муран, где в старую штольню уходишь прямо в толщу этой мерзлоты. Снаружи тридцать, внутри круглый год около десяти ниже нуля. Ты стоишь в летней футболке среди ледяных стен, и через десять минут понимаешь, что снял здесь уже кадров сорок, а руки уже не держат камеру. Контраст тут не для красного словца. Это просто климат, доведённый до предела в одной точке.

Лена.

Ради неё, в общем, и стоит ехать. Река здесь такой ширины, что другого берега в дымке почти не видно, и вода идёт медленно, тяжело, отражая это долгое небо. Вечером от городской пристани уходят теплоходы к Ленским столбам. Ходят не каждый день, по понедельникам, средам и пятницам, вечером, и это правильно, что не каждый. Столбы нельзя увидеть между делом, заскочив на пару часов.

Плывёшь всю ночь, светлую, и к утру на правом берегу поднимается стена. Известняк, которому больше полумиллиарда лет, вытянутый вверх метров на двести с лишним. В утреннем свете он читается слоями, тёплыми сверху и синими у воды, и меняется каждые несколько минут, пока солнце идёт вдоль реки. Ради этого утра стоит не спать ночь на палубе.

Про что забывают предупредить.

Комар. Мошка. К июлю их столько, что репеллент здесь обязателен, без него съёмка на воде превращается в бегство. Местные знают, возят с собой всё подряд, вплоть до домашних смесей с гвоздикой. Я в первый раз недооценил и потерял хороший рассвет, потому что не мог устоять на месте.

В конце июня здесь проходит Ысыах, якутский праздник солнца и начала лета. Огромное поле под городом, круг танца осуохай, кумыс, кони, белые одежды. Я застал его однажды и снял мало, потому что там надо не снимать, а стоять внутри. К августу праздника уже нет, он проходит в самые длинные дни, но воздух тех суток держится в городе дольше самого события.

А потом остаётся свет.

Он тут особенный из-за широты и из-за того, что летнее солнце ходит по небу низким длинным кругом. Режимное время растянуто на часы, вечер тянется и тянется, и ты всё ждёшь, когда наконец стемнеет, чтобы отдохнуть, а оно не темнеет. И в какой-то момент перестаёшь ждать. Просто сидишь на берегу Лены, где вода звучит ровно, без всплеска, и понимаешь, что приехал именно за этим.

Камера потом, дома, в феврале, напомнит, каким он был.

А пока он есть, надо просто быть здесь. С шести вечера и до полуночи, которая так и не наступит.

Байкал. Июль. Шесть утра.

Вода прозрачная до дна метров на пять, и если стоять достаточно тихо, видно, как омуль идёт в полуметре от берега, не замечая, что ты тут. В июле он так делает раз в три дня, когда вода прогревается на верхушке, а под ней холодно. Это надо угадать. Или просто приходить каждое утро и однажды совпасть.

Я приезжаю сюда тринадцатый год. Раньше всё снимал. Сейчас всё чаще оставляю камеру в палатке и просто иду.

Лето на Байкале — это про свет.

Не про пляж, не про шашлык, не про «семейный отдых на Ольхоне». Это всё есть, конечно, у Хужира на Малом море в июле плотность отдыхающих как на черноморском городе средней руки. Но настоящий летний Байкал начинается, когда машины ушли, лагеря свернули, верховик к вечеру дунул и согнал прибрежных. Тогда остаётся то, ради чего я сюда возвращаюсь.

Утро. С шести до восьми. Туман над водой стоит ровно, не клубится, у берега вода как стекло. Дальше за километр — линия горизонта совершенно ровная, потому что Байкал плоский, как тарелка с водой. Свет ложится сбоку, фактура у скал каждые пять минут разная.

Это режимное время. Фотографы знают.

Полдень — мёртвое. Свет в зените, всё плоское, скалы серые, вода стальная. В это время я ухожу спать или иду в Тажеранскую степь — там свет работает иначе, без воды.

Вечер. С шести до десяти. Закат на Байкале длинный, потому что широта высокая, солнце садится по диагонали, не вертикально. У тёплых вечеров есть запах — багульника, чабреца, лиственничной хвои нагретой за день. Я обычно сажусь у самой воды на Хобое или в районе Узур, и сижу до девяти. Снимаю редко.

Места, которые работают в этом свете.

Мыс Хобой — северная точка Ольхона. Скала уходит в воду как нос корабля, и в утреннем свете она читается слоями: тёмная — светлая — тёмная. До неё от Хужира около сорока километров по грунтовке, машину можно нанять у местных, цена меняется год от года.

Мыс Бурхан с Шаманкой — да, открыточно, да, толпы, но если прийти в пять утра, минут сорок будет только ваш кадр. К семи начинают приходить, к десяти — невозможно.

Малое море со стороны Курмы — посёлок на материке, напротив Ольхона. Тише, чем на Ольхоне, вода такая же. Если ехать на машине из Иркутска, это альтернатива «всего».

Кругобайкальская железная дорога. Старая ветка вдоль южного берега. Поезд раз в день, но можно ехать на велосипеде — путь снят с эксплуатации в части, тоннели, виадуки, обрывы прямо в воду. Это не «куда сходить» — это маршрут на день-два с палаткой.

Тажеранская степь. Между Иркутском и Ольхоном. Когда смотришь на Байкал из степи, он не «озеро» — он горизонт, в котором небо встречается с водой через тонкую полоску. Это другая геометрия, и она по-другому фотографируется.

Что не работает.

Листвянка летом — пробка с шашлыками, аквариум за 400 ₽, лодочные катания с акустикой. Близко к Иркутску, и это её главное преимущество. И единственное.

Чивыркуйский залив — да, красиво. Но добраться без джипа сложно, и сам залив сейчас перегружен лагерями. Лучше Ушканьи острова через Большое Море, если есть деньги на катер.

«Туристические катания» на катерах из Хужира — час за 1 500 ₽ с обещанием показать «нерпу и Шаманку». Нерпа здесь почти не показывается — её ареал весь Байкал, лежбища на Ушканах, у Хобоя летом изредка мелькает голова в воде, но возле туристических маршрутов Малого моря рассчитывать на встречу не стоит. Зато водятся туристы, которые ждут нерпу.

Тишина.

Главное, что Байкал даёт летом, и про что забывают написать в гайдах — это тишина. Не отсутствие звука, а особенный её состав. Вода у берега подмывает гальку, и это шум — но он ритмичный, и через час перестаёшь его слышать. Лиственница на ветру шумит сухо. Иногда стрекоза. Иногда омуль ударил хвостом.

И всё.

Камера видит то, что глаз уже забыл. Глаз перестаёт замечать, потому что слишком много вокруг, и он отсекает. Камера снимает всё подряд, и потом, дома, в феврале, я открываю карту и вспоминаю, что в шесть утра на Хобое было вот так.

Приезжайте летом. Хотя бы на четыре дня. Не на Шаманку с экскурсией.

В шесть утра. На Хобой. Без камеры даже можно.

Лена. Рассвет. Туман над водой.

Теплоход заглушил двигатель ночью, встал на якорь напротив стены, и я вышел на палубу в четвёртом часу, когда небо на севере ещё не темнело толком, потому что здесь, под шестьдесят вторым градусом, лето не отпускает свет даже ночью, и то, что в Иркутске было бы глухой темнотой, тут остаётся молочной, светящейся полосой над самой кромкой скал.

Столбы стоят.

Их видно за километр. Отдельные достигают ста метров, а где-то и выше, до двухсот, если считать от воды до верхней кромки. Но поражает не высота. Поражает, что они стоят стеной, ряд за рядом, зубец за зубцом, и тянутся вдоль правого берега на десятки километров, а Лена течёт под ними широкая, тёмная, спокойная, будто знает про них что-то, чего не знаю я.

Я снимаю Якутию не первый год. Приезжаю ради этого света. Сюда иначе и не попасть, только по воде, теплоход идёт от Якутска вверх по Лене почти сутки, и это часть кадра ещё до того, как увидишь скалы, потому что глаз успевает отвыкнуть от суши, от дорог, от прямых линий, и остаётся только река и небо.

Режимное время здесь длинное. Солнце идёт по диагонали, низко, не спешит, и час перед восходом столбы держат в себе синеву, холодную, глубокую, а потом первый луч касается верхних камней, и они теплеют. Не сразу. Сначала одна грань, самая восточная, загорается охрой, потом ниже, потом дымка у подножия начинает светиться, и вся стена проявляется, как проявляется кадр в ванночке, из серого в цвет.

Известняк.

Этим камням больше пятисот миллионов лет. Кембрий. Тогда ещё не было ни деревьев, ни травы, ни тех, кто мог бы на это смотреть, было тёплое море, и на дне копился осадок, слой за слоем, и вот из него, поднятого, вымытого, выветренного за эпохи, стоит теперь стена, в которую я упираюсь объективом. Об этом легко забыть, пока стоишь. А потом вспоминаешь, и рука с камерой замирает.

Днём я поднимался наверх.

Деревянная лестница уходит по склону, ступень за ступенью, с площадками для передышки, и подъём отнимает силы даже в хорошую погоду. Комар в июле здесь свой, отдельная тема, гнус висит облаком, и без сетки на лице лучше не соваться. Но наверху всё это отпускает. Смотровая на краю обрыва, под ногами двести метров пустоты, и Лена лежит внизу во всю ширину, острова, протоки, песчаные отмели, а на том берегу тайга уходит к горизонту ровным тёмным ковром.

И тукуланы.

Мало кто ждёт увидеть в Якутии песок. А он есть. Настоящие дюны посреди тайги, светлые пятна барханов, надутых ветром, будто кто-то вырезал кусок пустыни и вставил сюда, к северу, между лиственницами и вечной мерзлотой. Ветер их лепит до сих пор. Стоишь на песке, а под песком, на глубине, лёд, который не тает никогда.

Вечер я снова встретил на воде.

Спустился, дождался, пока теплоход отойдёт, сел на корме. Закат тянулся долго, солнце висело над стеной, почти не садясь, и свет из белого стал золотым, потом розовым, потом столбы погасли снизу вверх, оставив только верхние камни гореть ещё минуту. Вода несла отражение и ломала его на длинные полосы. Где-то плеснула рыба. Комар отступил к берегу.

Тишина здесь другая, чем на Байкале.

На Байкале тишина широкая. А тут она течёт. Всё время слышно реку, ровный, низкий шум большой воды, которая идёт мимо тысячу лет и будет идти после нас, и в этом шуме растворяется всё остальное, и мысли тоже. Стоишь у борта, и кажется, что не река движется, а стена, медленно, кадр за кадром, разворачивается перед тобой, и ты внутри этого движения, а не рядом.

Кадр, ради которого я приехал, случился в то первое утро.

Синева, охра, дымка у воды, и одна чайка, вошедшая в кадр не по моей воле. Я его не планировал. Такие не планируются. Приходишь в четыре утра, стоишь, ждёшь, мёрзнешь, кормишь комара, и однажды свет и вода совпадают на одну секунду, и ты успеваешь нажать.

Приезжайте летом. По воде. Рано утром, пока стена ещё синяя...

Нарзанная галерея пахнет железом и камнем. Мавританские своды, 1848 год, и сквозь высокие окна ранний луч ложится на мокрый мрамор пола. Прихожу сюда за светом, за тем, как луч проходит сквозь арку и раздваивается по камню. К полудню свет уходит, галерею заполняют люди со стаканчиками. Утром она моя.

Кисловодск стоит высоко, под девятьсот метров, и воздух тут другой. Сухой, лёгкий, с горьковатой ноткой. Город самый солнечный на Кавказских Минеральных Водах, и это видно по тому, как держится свет, долго, чисто, без той морской дымки, что съедает контраст у воды. Здесь свет жёсткий и точный. Под него надо подстраиваться.

Курортный бульвар.

Главная пешеходная улица, всего пятьсот метров, заложена ещё в 1803 году. Утром по ней идут на воду, медленно, как принято на курорте, и эта медленность мне нравится. Бульвар собирает в одну линию галерею, Главные нарзанные ванны, старые отели. Камень девятнадцатого века, тёплый в утреннем свете и серый в полдень. Бювет "Гриб» в начале бульвара, к нему тянутся первыми. От вокзала сюда десять минут пешком, и это удобно, почти всё в городе в шаговой доступности.

Парк.

Главное в Кисловодске это парк, и его трудно охватить сразу. Девятьсот шестьдесят шесть гектаров, Национальный парк "Кисловодский", заложен в 1823 году как Курортный. Его так и зовут по-разному, Курортный, Кисловодский, национальный, и это всё одно место. Вход свободный или символический, лучше уточнить на сайте парка, по этому пункту источники расходятся.

Парк делится на нижний, средний и верхний, и устроен он под ходьбу. Тут проложены терренкуры, лечебные маршруты с размеченным углом подъёма. Первый, самый лёгкий, всего тысяча шестьсот метров, уклон не больше четырёх градусов. Второй уже почти шесть километров. Есть и десять с лишним. Я хожу по ним ради света, который меняется с высотой, и ради кадра, который открывается за поворотом тропы.

Главный вход это арочная Колоннада, отсюда стартуют все. Рядом Каскадная лестница, двадцать метров вниз, фонтаны, подсветка. Лестница знала лучшие дни. После реконструкции десятых годов камень повело, и сейчас она заметно изношена. В лоб я её снимать не буду. А вот фрагмент, трещину, фактуру старого камня в боковом свете, это да.

Дальше в нижнем парке Зеркальный пруд, и кованый Мостик влюблённых через Ольховку, тот, что ведёт в Грот любви. Розарий, два гектара, один из крупнейших в стране, но тут надо знать время. Розы держат цвет в мае и июне, к разгару лета большая часть уже отходит. Если едете в июле за цветущим розарием, можете опоздать.

Дача Шаляпина.

Тихий деревянный модерн, 1903 год. Шаляпин снимал её в 1917-м, музей открыли в 1988-м. Единый билет около 150 рублей. Внутри свет идёт сквозь старые рамы мягкими пыльными полосами, и если попасть в нужный час, дом снимается сам. Бывают "Шаляпинские сезоны", поют басы. Режим работы лучше уточнить заранее, в источниках он немного гуляет.

Из города в горы.

Самое сильное в окрестностях лежит за чертой города. Гора Кольцо, в шести километрах, скальная арка природного происхождения, та самая, что Лермонтов помянул в "Герое нашего времени". Сквозь кольцо на закате солнце проходит насквозь, и тогда камень становится силуэтом, а небо в проёме горит. Это надо ждать.

Замок Коварства и Любви, около пяти километров, скальный утёс, похожий на руины. Настоящего замка тут нет, это игра породы и легенды об Али и Дауте. Медовые водопады дальше, километрах в тридцати, в ущелье Аликоновки, каскад, который хорошо снимать в боковом утреннем луче, когда вода дробится в пыль.

А выше всего Джилы-Су. Плато у подножия Эльбруса, пятьдесят с лишним километров от города, поляна нарзанов, водопады Султан и Эмир. До бульвара ему далеко: это высокогорный выезд на целый день, часов на десять, лучше с гидом, групповая экскурсия от двух тысяч с небольшим рублей. Дорога открыта летом, в межсезонье её закрывает снег. Эльбрус оттуда виден совсем близко, и в ясное утро это та тишина, ради которой стоит замёрзнуть.

Про нарзан.

Его легко принять за обычную минералку, а это лечебная вода, углекислая, кисловодская. Пить её бесконтрольно не стоит, особенно если с желудком непросто. Я отношусь к ней спокойно, как к части пейзажа. Стаканчик берут в киоске за несколько рублей, и в этом весь Кисловодск, неспешный глоток у бювета и долгая прогулка вверх по тропе.

Сколько закладывать. На сам город хватит дня, галерея, бульвар, нижний парк, Колоннада, всё пешком. На два-три дня уже добавляешь гору Кольцо и Медовые водопады. На неделю Джилы-Су и соседние города, но это уже другая поездка.

Кисловодск открывается вблизи, в деталях. Мокрый мрамор галереи, кованый завиток мостика, луч сквозь кольцо. Приезжайте ранней осенью, когда жара спала, а свет ещё длинный.

И встаньте к семи у галереи, пока она пустая.

Сочи. Июнь. Шесть утра.

Питер. Июнь. Три часа ночи.

Роза Хутор. Июнь. Пять утра.