Якутск летом. Свет, который не заходит
Якутск. Июнь. Полночь, а за окном светло, как в шесть вечера.
Солнце здесь летом почти не уходит. Опускается к горизонту, задевает его и снова тянется вверх, и ночь получается не тёмной, а серо-золотой, разбавленной. Я приехал снимать этот свет и первые двое суток просто не мог заснуть, потому что тело не верило часам. В два ночи хочется идти на Лену, потому что там сейчас самая фактура.
Долго объяснять, зачем ехать в город, который известен минус шестьюдесятью. Летом всё наоборот.
Добраться сюда можно только самолётом, шесть с лишним часов от Москвы, и в этом есть честность. К такому свету не подъезжают на поезде. К нему летят полночи и выходят из самолёта в утро, которого по всем ощущениям ещё не должно быть.
Днём тут бывает за тридцать. Настоящая жара, пыльная, с маревом над асфальтом, и в это верится ещё меньше, чем в мороз. Якутск стоит на вечной мерзлоте, весь, целиком, единственный такой большой город в мире. Дома здесь подняты на сваи, чтобы тепло от жилья не растопило землю под фундаментом, и когда идёшь между ними, видишь этот зазор, пустоту в полметра под каждым зданием. Город будто привстал на цыпочки над собственной землёй.
Мерзлота.
Есть место под Якутском, на горе Чочур-Муран, где в старую штольню уходишь прямо в толщу этой мерзлоты. Снаружи тридцать, внутри круглый год около десяти ниже нуля. Ты стоишь в летней футболке среди ледяных стен, и через десять минут понимаешь, что снял здесь уже кадров сорок, а руки уже не держат камеру. Контраст тут не для красного словца. Это просто климат, доведённый до предела в одной точке.
Лена.
Ради неё, в общем, и стоит ехать. Река здесь такой ширины, что другого берега в дымке почти не видно, и вода идёт медленно, тяжело, отражая это долгое небо. Вечером от городской пристани уходят теплоходы к Ленским столбам. Ходят не каждый день, по понедельникам, средам и пятницам, вечером, и это правильно, что не каждый. Столбы нельзя увидеть между делом, заскочив на пару часов.
Плывёшь всю ночь, светлую, и к утру на правом берегу поднимается стена. Известняк, которому больше полумиллиарда лет, вытянутый вверх метров на двести с лишним. В утреннем свете он читается слоями, тёплыми сверху и синими у воды, и меняется каждые несколько минут, пока солнце идёт вдоль реки. Ради этого утра стоит не спать ночь на палубе.
Про что забывают предупредить.
Комар. Мошка. К июлю их столько, что репеллент здесь обязателен, без него съёмка на воде превращается в бегство. Местные знают, возят с собой всё подряд, вплоть до домашних смесей с гвоздикой. Я в первый раз недооценил и потерял хороший рассвет, потому что не мог устоять на месте.
В конце июня здесь проходит Ысыах, якутский праздник солнца и начала лета. Огромное поле под городом, круг танца осуохай, кумыс, кони, белые одежды. Я застал его однажды и снял мало, потому что там надо не снимать, а стоять внутри. К августу праздника уже нет, он проходит в самые длинные дни, но воздух тех суток держится в городе дольше самого события.
А потом остаётся свет.
Он тут особенный из-за широты и из-за того, что летнее солнце ходит по небу низким длинным кругом. Режимное время растянуто на часы, вечер тянется и тянется, и ты всё ждёшь, когда наконец стемнеет, чтобы отдохнуть, а оно не темнеет. И в какой-то момент перестаёшь ждать. Просто сидишь на берегу Лены, где вода звучит ровно, без всплеска, и понимаешь, что приехал именно за этим.
Камера потом, дома, в феврале, напомнит, каким он был.
А пока он есть, надо просто быть здесь. С шести вечера и до полуночи, которая так и не наступит.