Ленские столбы летом. Час, когда камень ещё синий
Лена. Рассвет. Туман над водой.
Теплоход заглушил двигатель ночью, встал на якорь напротив стены, и я вышел на палубу в четвёртом часу, когда небо на севере ещё не темнело толком, потому что здесь, под шестьдесят вторым градусом, лето не отпускает свет даже ночью, и то, что в Иркутске было бы глухой темнотой, тут остаётся молочной, светящейся полосой над самой кромкой скал.
Столбы стоят.
Их видно за километр. Отдельные достигают ста метров, а где-то и выше, до двухсот, если считать от воды до верхней кромки. Но поражает не высота. Поражает, что они стоят стеной, ряд за рядом, зубец за зубцом, и тянутся вдоль правого берега на десятки километров, а Лена течёт под ними широкая, тёмная, спокойная, будто знает про них что-то, чего не знаю я.
Я снимаю Якутию не первый год. Приезжаю ради этого света. Сюда иначе и не попасть, только по воде, теплоход идёт от Якутска вверх по Лене почти сутки, и это часть кадра ещё до того, как увидишь скалы, потому что глаз успевает отвыкнуть от суши, от дорог, от прямых линий, и остаётся только река и небо.
Режимное время здесь длинное. Солнце идёт по диагонали, низко, не спешит, и час перед восходом столбы держат в себе синеву, холодную, глубокую, а потом первый луч касается верхних камней, и они теплеют. Не сразу. Сначала одна грань, самая восточная, загорается охрой, потом ниже, потом дымка у подножия начинает светиться, и вся стена проявляется, как проявляется кадр в ванночке, из серого в цвет.
Известняк.
Этим камням больше пятисот миллионов лет. Кембрий. Тогда ещё не было ни деревьев, ни травы, ни тех, кто мог бы на это смотреть, было тёплое море, и на дне копился осадок, слой за слоем, и вот из него, поднятого, вымытого, выветренного за эпохи, стоит теперь стена, в которую я упираюсь объективом. Об этом легко забыть, пока стоишь. А потом вспоминаешь, и рука с камерой замирает.
Днём я поднимался наверх.
Деревянная лестница уходит по склону, ступень за ступенью, с площадками для передышки, и подъём отнимает силы даже в хорошую погоду. Комар в июле здесь свой, отдельная тема, гнус висит облаком, и без сетки на лице лучше не соваться. Но наверху всё это отпускает. Смотровая на краю обрыва, под ногами двести метров пустоты, и Лена лежит внизу во всю ширину, острова, протоки, песчаные отмели, а на том берегу тайга уходит к горизонту ровным тёмным ковром.
И тукуланы.
Мало кто ждёт увидеть в Якутии песок. А он есть. Настоящие дюны посреди тайги, светлые пятна барханов, надутых ветром, будто кто-то вырезал кусок пустыни и вставил сюда, к северу, между лиственницами и вечной мерзлотой. Ветер их лепит до сих пор. Стоишь на песке, а под песком, на глубине, лёд, который не тает никогда.
Вечер я снова встретил на воде.
Спустился, дождался, пока теплоход отойдёт, сел на корме. Закат тянулся долго, солнце висело над стеной, почти не садясь, и свет из белого стал золотым, потом розовым, потом столбы погасли снизу вверх, оставив только верхние камни гореть ещё минуту. Вода несла отражение и ломала его на длинные полосы. Где-то плеснула рыба. Комар отступил к берегу.
Тишина здесь другая, чем на Байкале.
На Байкале тишина широкая. А тут она течёт. Всё время слышно реку, ровный, низкий шум большой воды, которая идёт мимо тысячу лет и будет идти после нас, и в этом шуме растворяется всё остальное, и мысли тоже. Стоишь у борта, и кажется, что не река движется, а стена, медленно, кадр за кадром, разворачивается перед тобой, и ты внутри этого движения, а не рядом.
Кадр, ради которого я приехал, случился в то первое утро.
Синева, охра, дымка у воды, и одна чайка, вошедшая в кадр не по моей воле. Я его не планировал. Такие не планируются. Приходишь в четыре утра, стоишь, ждёшь, мёрзнешь, кормишь комара, и однажды свет и вода совпадают на одну секунду, и ты успеваешь нажать.
Приезжайте летом. По воде. Рано утром, пока стена ещё синяя...