Самара летом - Волга, Жигули и старая кругосветка
Жигулёвская кругосветка - это, признаться, у меня в крови, и когда нынче спрашивают, что за Самара такая летом и стоит ли ехать, я начинаю всегда с неё, потому что для водника моего поколения лето на Волге начиналось именно с кругосветки, а не с пляжа и не с набережной. Петля эта простая и хитрая разом: Волга огибает Жигули огромной дугой, сто сорок километров по воде, а между двумя её рукавами, у Переволоки, всего ничего посуху, и выходит, что можно обойти всю Самарскую Луку кругом, вернуться в ту же точку, откуда вышел, и это, помнится, поражало нас мальчишками больше всего - плывёшь всё время вперёд, а приходишь домой. Официально клуб из Тольятти завёл кругосветку в шестьдесят восьмом, в тот же год, что и Грушинский, но мы-то знали, что ходили тут задолго до всяких клубов, ходили ещё деды наши до войны, и это придавало каждому походу особый вес, будто ты звено длинной цепи, что тянется от них через нас дальше.
Про Грушинский надо сказать отдельно, потому что летняя Самара без него в моей памяти не складывается. Мастрюковские озёра - старое русло Волги, протоки, песок, сосны, и вот туда в начале июля съезжался весь поющий и ходящий народ со всей страны, палатки до горизонта, гитары до утра, и та самая плавучая сцена в виде гитары прямо на воде. Мы, водники, приходили туда своим ходом, с реки, и это, по мне, было правильнее, чем на электричке: причаливаешь под вечер, ставишь палатку с краю, и до света над водой Визбор, Городницкий, и чей-то костёр, и чей-то чай. В восьмидесятом Грушинку прикрыли, не по нраву она пришлась кому-то наверху, и было в том лете что-то сиротское, а в восемьдесят шестом вернули, и поехали мы снова, постаревшие уже лет на десять. Нынче туда едут на машинах, парковки, билеты, сцены с прожекторами, - и хорошо это или плохо, не знаю, поют-то по-прежнему, а больше, может, ничего и не надо.
А сам город летом - это прежде всего вода, и тут Самаре мало равных, потому что пляж у нас начинается прямо в центре: шагни с набережной вниз - и вот тебе песок, Волга, тот берег с Жигулями в дымке. Набережная наша, сказывают, одна из самых длинных на всей Волге, тянется километра на четыре четырьмя очередями, и вдоль почти всей её длины - песчаная полоса, где загорают, купаются, гоняют в волейбол, ровно как загорали и мы, только тогда песок был диче, без кабинок и спасательных вышек. Вода в июле прогревается градусов до двадцати с небольшим, кому-то прохладно, а по мне - в самый раз, я в Волге купаюсь с детства и другой воды, признаться, не признаю. Помнится, после ходового дня, когда руки гудят от вёсел, а спина колом, нет ничего слаще, чем скинуть с себя всё и уйти в воду с головой, и это самарское лето я ношу в себе круглый год.
В Жигули летом надо выбраться непременно, без них Самара - половина себя. Раньше мы туда ходили только на байдарках, трое суток гребли с ночёвкой посередине, стоянки на левом берегу под Молодецким курганом, раскладка копеечная, костёр, гречка с тушёнкой, гитара; нынче от речного вокзала бегает «Восход», за час долетает до Ширяева, и вся дорога, на которую мы клали три дня, укладывается в одно утро. Странно это, а удобно, что говорить. Ширяево - село старинное, при Иване Грозном уже стояло, и знаменито тем, что летом позапрошлого века квартировал тут молодой Репин, ходил смотреть, как тянут баржи бурлаки по здешнему берегу, и из этого выросли потом его «Бурлаки на Волге»; дом, где он жил у крестьянина, нынче музей. Над селом - Попова гора со штольнями, где и в жару прохладно, как в погребе, и гора Верблюд, и Каменная чаша с родником, куда мы, бывало, ходили за водой. А кто далеко идти не хочет, тем есть гора Стрельная, высшая точка Жигулей, метров триста пятьдесят: нынче туда проложили тропу с металлическим настилом, доступную хоть кому, и с площадки видно всю Луку, и Волгу, и плотину у Тольятти, - в мою пору мы на эти вершины лезли по сыпухе да живым камням, а теперь идёшь по настилу, как по бульвару, и я не берусь судить, лучше так или хуже.
По самому городу летом хорошо ходить медленно, ближе к вечеру, когда спадёт жара. С воды, если идёшь на лодке, первой из зелени выступает дача купца Головкина, та самая, со слонами: два белых бетонных слона он поставил на берегу нарочно так, чтоб видны были с проплывающих судов, и мы мальчишками всегда высматривали их с реки, знали - показались слоны, значит, скоро Самара. Дачу эту недавно отреставрировали, простояла она сто с лишним лет и всё глядит на Волгу. Чуть дальше по берегу - Жигулёвский пивзавод, ему полтора века без малого, поставил его австриец фон Вакано ещё в тысяча восемьсот восемьдесят первом, и то самое «Жигулёвское», что потом варили по всему Союзу, пошло отсюда; мы после смены в КБ брали его тут же, у проходной, и пили на парапете, глядя на закат. Закат над Волгой летом - это, признаться, и есть главная самарская достопримечательность, ради него одного стоит приехать.
Есть в городе и то, чего руками не потрогаешь, а забыть нельзя, - бункер Сталина под старым зданием в центре, тридцать семь метров под землю, самое глубокое убежище той войны, строили его в сорок втором в страшной спешке, за девять месяцев, на случай, если столицу придётся оставить. Сам Сталин сюда так и не спустился, а бункер стоит, и когда спускаешься по нему своими ногами, война перестаёт быть строчкой из учебника. Внуков я туда водил по одному, каждого. И площадь Куйбышева рядом - огромная, одна из самых больших, что я на своём веку видел, с оперным театром посередине и скверами по углам, где летом тень и прохлада; а от неё уже рукой подать до старых деревянных особняков на Куйбышева и Фрунзе, до того резного кружева, какого нынче почти нигде не осталось, а у нас ещё стоит.
Что до перемен, то главная из них не в асфальте и не в подсветке, а в том, что Волга стала тише и обжитее. В мою пору берег был дикий, турбаза - это щитовой домик да умывальник в ряд, а между стоянками сутки хода и ни души; нынче вдоль воды базы отдыха, шлагбаумы, катера, музыка из колонок, и там, где мы искали пятачок под палатку, теперь мангал да беседка. Рыбы меньше, катеров больше, вода та же. Обижаться на это глупо, время идёт своим ходом, и молодые, что сидят сегодня на том же парапете с тем же «Жигулёвским», по-своему правы не меньше нашего. Просто я помню другую реку, и памяти этой не стыжусь и в укор нынешней Самаре не ставлю - это мой личный багаж, который я таскаю за собой, как когда-то таскал рюкзак.
Приезжайте летом, поживите у воды неделю, сходите в Жигули, искупайтесь в Волге на закате, послушайте, как она плещет о борт под вечер. А куртку всё же возьмите - вечера на реке холодные, это с моих семидесятых не переменилось ничуть.
